(Рассказ-карикатура, прикол-литература.)

Вообще-то, трепаться плохо. Лучше разговаривать. Но в имени существительном «трёп» мне ясно слышится другое слово – имя прилагательное «потрёпанный». Поэтому мне, как человеку, довольно потрёпанному временем, можно, думается, не потеряв приличного вида, и потрепаться!..

Трепаться любят не все. Это аксиома, и, причём, хорошая, полезная аксиома!.. Так здоровее будет для человечества, для его словесной экологии. Но те, которые всё же позволяют себе трёп как форму душевно-интеллектуальной деятельности, поступают так по разным причинам. Иные не любят думать, и в этом им очень здорово помогает неконтролируемый поток собственных слов, свободный как ручей, и безмятежный, как носящиеся по небу облака… По крайней мере, сами они думают, что их словесный водопад чист и прозрачен, прохладен и полезен… Субъективизм в полный рост!.. Иные треплются, потому что как раз думать любят, но не умеют правильно держать язык за зубами. А держать язык за зубами – это целое искусство!.. Выучиться правильно держать язык – это достижение даже похлеще, чем выучиться правильно держать спинку. По осанке языка так же, как и по осанке позвоночника, можно вполне судить о здоровье человека. Люди стройные, благородные, осанистые видны за километр. Люди мудрые, немногословные слышны за века…

Так или иначе, но сегодня я решил именно потрепаться, состряпать карикатуру на самого себя. Причём карикатуру на себя не в плане «нарисовать свой смешной словесный портрет», а просто позволить словам литься из меня вольным потоком – свободным, как ручей, и безмятежным, как носящиеся по небу облака!.. В обыденной жизни я так не делаю, и люди, которые захотели бы написать мой нормальный словесный портрет, мне кажется, нарисовали бы меня несколько по-другому – несколько молчаливым, слегка взгрустнувшим, мал-по-малу каламбурящим… Но я пишу карикатуру, шарж на себя, поэтому пускай слова сегодня льются у меня отовсюду: из духа и души, из головы и сердца, из сознания и подсознания, из памяти долговременной и самой кратковременной, из тела и ещё откуда, уже и не знаю!..

Мне всегда казалось, что я недолюбливаю слова. Не в плане «они мне ненавистны», а в том смысле, что я мало отдаю им своей любви. Я, действительно, люблю речь, слова, смыслы, мысли, которые можно облечь в слова. Но обращаюсь с ними часто очень неправильно. Либо бросаюсь ими бездумно, пошло, грязно; либо душу их в себе бездушно, безжалостно, по-тирански… (Кстати, как это можно душить бездушно, я потом подумаю!)

Короче, у моих слов сегодня праздник непослушания, день школьного самоуправления!.. Немного рискованно давать своим словам полную свободу, но мне кажется, что как раз сегодня они будут самые послушные, самые расторопные, самые свободные, самые умные и самые красивые!.. По крайней мере, я уже люблю эти, ещё не выпущенные мною на страницы, слова, я сам им разрешил быть такими, какими они захотят быть, поэтому не буду к ним слишком строгим!..

Жаль, что не каждый день можно так поступать со своими словами, как предполагаю сделать сегодня я. И то так – не каждый день в году может быть праздничным, не каждое движение духа – праведным, не каждый поступок – правильным… По крайней мере, в этом несовершенном мире, где праздность окрашена в подозрительные цвета, а способность человека стоять в святости строго ограничена… Наши слова – как дети. Они любят свободу, но требуют воспитания. Наши слова – как птицы. У них есть крылья, но им нужно сначала научиться не падать на землю… Поэтому, повеселившись сегодня на этих вот самых страничках вдоволь, завтра опять займёмся буднями, работой над собой… И работой над своими словами. Но это будет завтра!..

Итак, о чём же нынче будет мой трёп?.. На какую тему я позволю себе оттянуться? Как явно следует из названия настоящего самопального литкульта, трёп будет на заданную тему… Хорошо. Но, простите, кем заданную, если я сегодня позволил себе не задавать никаких тем ни себе, ни, тем более, своим словам?.. Осмотревшись вокруг, делаю вывод. Уж коли кроме моих слов (и меня чуть-чуть!) праздновать сегодня никто не собирался, то…

А у кого праздник, тот пусть и задаёт!.. Если выпущенные мною слова решат порезвиться, то пускай сами выберут себе хорошего атамана, хорошую тему. Насколько я понимаю в словах, проблем у них не будет, потому что хорошая тема к ним приходит часто как раз во время пира, во время, так сказать, еды… Более того, трёп без темы рано или поздно становится невыносим… Не правда ли?..

…Почему люди, взрослея, обязательно превращаются? Нельзя ли не вращаться, а, добавив себе пару-тройку годков, остаться таким же хорошим мальчиком или девочкой… Я помню, как в далёком первом классе впервые обнаружил, что так называемое «время» не такое уж и незаметное. Как мне смогло придти в голову такое, не помню, но я решил долго смотреть на какой-нибудь предмет, чтобы очень-очень-очень (дуже сильно очень!) его запомнить!.. Я рассуждал так. Пройдёт это самое «время», которого самого не видно, но которое видимо меняет всё, а я раз! и вспомню этот предмет. И таким образом обману время!.. Причём я хотел тогда произвести обман со знаком «минус», то есть не повзрослеть за минуту, о чём естественно мечтают попавшие в школьную бодягу школьники, а, наоборот, замедлить невидимое, но мощное течение чего-то мне вроде и не враждебного, но как бы и не дружественного…

Мне на глаза тогда попался какой-то наполовину сдутый резиновый мячик. Он лежал возле гаражей явно уже никому не нужный, побитый временем, и это было то, что нужно!.. Я сначала попробовал оживить его, побуцав ногами, но долго буцать сдутый резиновый мяч не интересно. Он не держит удар совсем и, легко теряя свою изначальную, круглую, как сама Земля, форму, на мгновенье зависает на твоём носке. А затем лениво и массивно оторвавшись от ноги, летит метров на десять (если хорошо увалить) и шмякается где-нибудь о гараж или просто на асфальт…

Я не брал мяч в руки. Он лежал там, куда я его отправил правой ударной ногой. Он развалился, практически умирая, на траве возле стоянки, и мне было грустно, ведь я знал – я его запоминаю навсегда!.. Как оказалось, и, вправду, память о нём не хочет стираться с моего жёсткого диска…

Такую игру – обманывать время – я периодически продолжал и потом. У каждого человека хранится в сердце достаточное количество фото картинок о своём прошлом. Немало их и у меня. Но особенно ценными являются как раз такие – для обмана времени. Они являются главными действующими механизмами в личной машине времени… Когда я смотрел на мяч, запоминая его навсегда, я загадал себе, что когда повзрослею, то есть, когда пройдёт много-много лет и мне будет уже, скажем, целых двадцать пять, вот тогда я и вспомню мяч! И перемещусь во времени (назло ему!) назад, в детство, в это самое мгновенье…

Бедный первоклашка, тебе-то хоть зачем было ставить течению времени плотины!.. Это моё донкихотство против ветряных мельниц взросления не имело под собой никаких оснований. Я рос в хорошей семье, особых стрессов со мной не случалось, у меня всегда были друзья, которых я не терял. Мои близкие тоже все были в полном здравии (бабушка Маша была ещё жива, она умрёт только через год). Иными словами, моя подозрительность по отношению к реке событий, которая постепенно забирает у людей всё – и самое плохое, и самое хорошее – не имеет логичного объяснения…

Нужно сказать, что таким «подозрительным» я бывал далеко не всегда. Моё «детское», слава Богу, прекрасно бороло всё недетское во мне, и полёт взросления, скорей всего, прошёл нормально. Теперь я уже почти старик, мне почти сорок, всё чаще и удачней я задумываюсь над смыслом жизни, но такого качества вопроса, такого качества «подозрения» в отношении этого смысла, я не достигал никогда…

В чём смысл перемещения во времени? Наверное, не только в том, чтобы лично увидеть Сократа, но и в том, чтобы увидеть себя не таким, какой ты есть в данную минуту. Моя детская придумка с мячом была на это счёт просто гениальной!.. Сосредотачивая на запоминании предмета всю свою эмоцию, я как бы «консервировал» всего себя. И потом, по прошествии многих лет, вспоминая мяч, я вспоминал, прежде всего, самого себя. Таким простым образом во мне одном встречались двое: мальчишка и взрослый дядя. Они смотрели друг на друга, разорвав время. Мальчишка получал ответ на свой детский вопрос, каким он будет, когда вырастет, (который, кстати, благополучно потом, по возвращении в детство, забывался), а взрослый дядя, обалдевший от такого чуда, ещё несколько дней потом приходил в себя!..

Мяч был началом… Во втором классе мы с братом ездили в гости к родственникам в Ленинград (потому что папа с мамой делали ремонт в подаренной социалистическим реализмом четырёхкомнатной квартире на сорок четыре квадратных метра). В Ленинграде нам устроили культурную программу, в план которой входило посещение Петергофа. Транспортировали нас туда, как и водится, на электричке. Во время езды, ранним утором, когда нормальным второклассникам ещё хочется спать, я засмотрелся в окно. Как обычно это бывает у тех, кто любит поваляться утром в кровати, мир в пол седьмого утра был похож на какую-то не смешную карикатуру. Состояние было полу наркотическое от лёгкого недосыпа и мелькающих столбов в окне. Столбы пролетали мимо меня так методично, так ритмично, что поневоле вовлекали меня в железнодорожный транс. Вот тогда я и вспомнил о своёй игре со «временем». Глядя на летящих мимо фантастических всадников, служителей времени (такими мне представлялись столбы), я сразу понял, что очутился в межвременье, пора было настраиваться на запоминание! Мне очень захотелось, чтобы то моё сказочное состояние, в котором я тогда находился, осталось со мной навсегда. Чтобы оно всегда было одинаково ярким, а не таким, каким иногда было воспоминание о мяче – лежащее где-то в голове, а не сердце…

Поездка в Петергоф тогда оставила на меня неизгладимое впечатление не только памятниками истории и искусства, но и самой дорогой, этими летящими в пространстве мгновениями, получившими на время объём и плоть…

Потом и дальше, по детской и юношеской своей жизни, я неоднократно повторял подобные опыты. Точно знаю, что запоминал и другие предметы, попадая в похожие полу трансовые состояния. Ум помнит об этом, в реестре памяти записано – такие запоминания были!.. Но из них я помню всего лишь одно, и то такое, когда мне было уже за двадцать…

Посмотрю иногда на пятилетнего сына, и мне становится его почему-то жаль. Жаль до слёз, до грусти, до защемления сердца. Сколько ему всего предстоит! Сколько раз ещё он упадёт, сколько раз заплачет, сколько раз, не дай Боже, как я, усомнится в ненужности всего!..

Хотя, зачем это я переношу свои страхи, свои вкусы на другого. Типичная болезнь отцов по отношению к детям. Самому не очень нравился процесс перекраивания меня родителями по своему образцу, а теперь вот и сам туда же…

Тут вдруг, не совсем к месту, вот о чём подумалось (музыка навеяла!)… С существительным «трёп» связано не только снисходительное прилагательное «потрёпанный», как я заявил вначале, но и вполне превосходительное (не путать с превосходным) существительное «трепло». Так я и задумался – потрепаться, конечно же, хочется, но треплом быть неохота… Ну, и как тут быть?.. Или не быть? Вот в чём вопрос… Эх, была, не была!

Помню, как мы с пацанами лазили по подвалам. Нет, не воровали консервацию, которая в советские времена имела почти обязательное распространение на территории страны. Каждая семья, имеющая подвальчик и огородик, обязана была активно трудиться. Практически уже развитой коммунизм, когда государство грозилось выдавать каждому по потребности, использовал во всю фермерские способности граждан. Об этом, пожалуй, поподробней…

Размеры огородиков были разные. Начиналась шкала размеров с двух соток. Тем детям, у кого были такие миниатюрные семейные поля, мы втайне завидовали, считали их счастливчиками, потому что работы на этих сотках было не много… Но вслух это не произносили, а, наоборот, деланно храбрясь, восхваляли свои километры, у кого они были. А две сотки, понятно, называли жалкой карикатурой на человеческий огород…

Далее шли стандартные, вечные шесть соток. Тут уже было слегка не до смеха, кто работал, тот знает. Но на шести сотках, то бишь, на дачках, было, как правило, красиво. Мамы, кроме стандартного набора – картошка, огурчики, помидорчики, лучок, бурячок – обязательно на сотках-кормильцах высаживали цветочки… Чтобы на полевых работах и душа радовалась, а не только уставало рабоче-крестьянское тело…

У некоторых избранных, в частности, у нашей семьи, в деревне жили родственники. Бабушки, дедушки, дядьки с тётками, крёстные и так далее. В этом случае речь могла идти уже о тридцати-сорока, а в отдельных случаях и о пятидесяти-шестидесяти сотках огорода. Это были, практически, поля… Нормальные, не карикатурные, а колхозные, бескрайние, могутные поля!.. Работать на них полагалось с размахом, упорно и без нытья!..

Кстати сказать, сельские жители любили понаблюдать за нами, горожанами. Даром что огороды называются «огородами», они ни капли не огорожены, все наделы рядышком, все работяги видны друг другу, как на ладони. Понятное дело, тягаться с коренными жителями передовой советской деревни – это безнадёга, так мы и не тягались… Нет, мы работали с огоньком, но без фанатизма. Бабушка и дедушка, царствие им небесное, нас, пятерых внуков, не ругали, но постоянно были озабочены качеством наших рядков-посевов. Жизнь в селе проходит под девизом «Шо люди скажуть», поэтому сажать картошку полагалось ровно-ровно, «шоб люди нічого не сказали». Мой отец, сам представитель сельской интеллигенции, только полтавской, кулибин и рационализатор, предложил бороться с городской халтурой-карикатурой на правильный квадратно-гнездовой метод посадки главного стратегического продукта, короля слобожанских огородов – картошки – с помощью специального приспособления, граблей-маркера…

О, об этой нехитрой рацухе «гомоніла» потом вся улица. Мнения были неоднозначные!.. Одни считали, что линеить поле поперёк перед посадкой очередного рядка картошки – это городская дурь. Другие, наоборот, восхищались смекалкой неприспособленных «городян», как они нас называли…

Славное было время!.. Приезжало в хату к бабушке с дедушкой человек девять – две семьи их двух дочерей, моей мамы и, соответственно, моей тётки. Среди приехавших оказывалось пятеро двоюродных братьев и сестёр. Шум, гам, подколы, вечные анекдоты, смех, одним словом, невыносимая лёгкость бытия. Но смех смехом, а работали все по-честному.

Задавали тон, конечно же, патриархи – дедушка и бабушка. Это были не люди – боги! Столько работать, сколько переработали они, просто невозможно!.. А ведь им уже было ничего себе… Это даже не школа жизни, а академия!.. Коллективизация, война, послевоенная разруха, трудодни, голая, карикатурная пенсия! Таких гигантов духа, боюсь, мы уже не встретим. Европа нам в этом поможет. Сейчас так работать не модно, не умно, не нужно!..

Понимаю, что не от хорошей жизни им пришлось жить так героически. Но ведь они не согнулись, не сломились, не отступили, не предали, не ныли, приняли всё на себя, выстояли и даже не понимают до конца, какие они герои!.. На западной Украине есть обычай говорить вместо приветствия «Слава героям!». Да, воистину, слава нашим скромным и повсеместно безвестным героям!..

Наши папы и мамы работали почти так же, как и бабушка с дедушкой. Без лени, с размахом. Но у них уже присутствовало кое-какое рассуждение, осмысление целей… Хотя это тоже была ещё та, настоящая, школа работы! Наши родители – дети войны, а дядя Кузьма даже успел юношей побывать на фронте, поэтому расслабленности в них тоже не было.

Третье поколение – мы – выросли уже под мирным небом, поэтому с чувством собственного достоинства у нас было всё в полном порядке!.. Не испытавшие настоящих трудностей бытия, мы носились с этим самым чувством собственного достоинства, как с писаной торбой… Не дай Бог, если что-то будет не по плану; не дай Бог, если случится переработка; не дай Бог, если будет не по нашему хотению, по щучьему велению!.. Выделялись этим особенно мы с моим родным братом. Наши двоюродные братья и сёстры на десяток лет старше нас, поэтому их изнеженность на порядок ниже, чем наша…

Поёрничав выше над «чувством собственного достоинства», я теперь хочу отдать ему должное. Само по себе чувство собственного достоинства – это хорошее, правильное чувство. Людей, у которых его нет, нельзя назвать богатыми… Но каждый из нас по-своему наполняет это чувство. Некоторые правильно, некоторые карикатурно, извращённо… Вот эту карикатуру я и имел в виду, когда шутил над нашим с братом чувством собственного достоинства…

Я никогда особо не вдумывался в слово «достоинство», но вот сейчас вслушался в него и понял, что оно куда сложнее, чем привыкло нам казаться. Мы, говоря о ком-то «достойный человек», пользуясь правилами языка, позволяющего говорить неполными формами, просто не заканчиваем фразу. Но все понимают, что речь идёт о «достойном похвалы, прославления», потому что неполное выражение всё же приобрело полный смысл и превратилось в идиому, то есть в устойчивое, всем понятное выражение… Хотя рассматриваемую фразу вполне можно сконструировать и так – «человек, достойный осуждения»… Но такая конструкция не прижилась в русском языке. Поэтому мы все хотим иметь чувство собственного достоинства, каждый думая о себе, что его-то достоинство, конечно же, высокого качества, и мы люди, «достойные прославления»!..

А «достоинство» тем временем просто сообщает нам о том, что кто-то чего-то стоит, оно просто фиксирует некую цену человека, предупреждая нас о наличии какого-то качества. Вот и выходит, что у разных людей разное достоинство просто потому, что все разные, у всех разное качество. Это объективно, раз. Во-вторых, каждый ещё и думает о себе по-своему! Особенно из-за этого второго проявляется чувство собственного достоинства у всех по-разному – у одних к добру, у других ко злу. Одним оно помогает быть лучше, других загоняет всё дальше и дальше в опиумное пространство ядовитого, убийственного самомнения…

Вот, пожалуйста, начали за здравие, окончили за упокой!.. Эх, слова мои словечки, белорунные овечки!.. Кажется, я очень хотел рассказать о том, как мы лазили по подвалам типичных советских пятиэтажек-брежневок…

…Да, мы не воровали, потому что воспитания были другого, притом и консервация была в каждой семье. Мы были первопроходцами, нам позарез нужен был прямой транзитный ход от первого подъезда до шестого, в общем, мы искали себе приключений на всю пацанячью опу…

Представим себе стандартную пятиэтажку восьмидесятых годов. Подъезд предлагает входящему две двери: правая – к квартирам, ступеньки вверх, левая – к чуланам, ступеньки вниз. Левая дверь почти никогда не закрывалась на ключ. Это позволяло нам пользоваться бесплатным диггерским полигоном. Задание было таким – зайдя в подвал первого подъезда, пройти весь путь до шестого подъезда и выйти на Божий свет в шестом. Это считалось прямой проходкой. Была и обратка – то же самое только в инвертированном порядке. Заходим в шестом, выходим в первом. Считалось стыдным, зайдя в точке отправления, вылезти из подвала не в точке прибытия, а где-нибудь посредине, например, в подъезде третьем-четвёртом. Брать с собой фонарик или спички разрешалось, но весь интерес был в том, чтобы в полнейшей темноте пробраться по всем кишкам подземелья. В подвале, кроме нас, были, собственно, «подвалы» – выстроенные между свай из кирпича самими жильцами чуланчики, в которых хранилась консервация, картошка, велосипеды, лыжи и прочее барахло. Выстроены были эти помещения плотненько, местами до самых стен, поэтому пройти между ними было, действительно, не просто. Но в том и заключалось мастерство, чтобы знать все лазы-переходы, позволяющие пробираться меж подвальчиков… Сейчас у мальчишек популярны другие «бродилки» – компьютерные, а мы, вишь, как забавлялись…

Сейчас даже не верится, но это занятие было одним из моих любимых на протяжении всей младшей подростковой поры… Кстати, сколько полных проходок мне удалось осуществить, я не помню, но точно знаю, что чемпионом-проходчиком я так и не…

Вот, глянул на «приборный щиток» своего красноречия и увидел – слов в моём «баке» уже почти не осталось, мой куль почти Иссык. Что ж, для одного раза неплохо…

А напоследок я скажу… Слово соединяет и роднит нас с Богом-Словом, поэтому слова нужно любить и быть с ними острожными. Слова – это реальные крюки той «реальности», к которой они наглухо «припаяны» своим выговариваем. Выговорив слово, ты обязательно вживёшься в сказанное, «прицепишься» к нему всем своим бытием. Связь между идентификатором-словом и реальностью-денотатом настолько реальна, глубока и сильна, что думать об этом можно только с лёгким ужасом…

Поэтому напоминаю ещё раз: «Трёп на заданную тему» – это рассказ-карикатура, прикол-литература, не более того!..

С. Дяченко